18 февраля 2020  |  вторник  |  02:55


ТОВАРЫ И УСЛУГИ РЯДОМ С ВАШИМ ДОМОМ!

"ПИТЕРСКИЙ МИКРОРАЙОН"

интервью со звездами  |  цитаты недели  |  архив  |  обратная связь

    Номер:


Скачай себе выпуски "ПМ"  
Архив выпусков газеты "Питерский микрорайон" в PDF-формате

    Он-лайн:


Путеводитель потребителя  



    Новости "Питерского микрорайона"




    Реклама

Расскажи о своих товарах и услугах!

заполни анкету!

И тысячи петербуржцев узнают о тебе!



    ОПРОС

Как отразился на вас финансовый кризис и кто виноват?

 

никак не отразился

 

пока никак, но худшее впереди

 

урезали зарплату

 

уволили с работы

 

подняли зарплату

 

стал меньше курить

 

стал больше курить

 

в кризисе виноваты американцы

 

в кризисе виноваты олигархи

 

в кризисе виноваты мы сами

 

во всем виноват Чубайс



Результаты голосования



Интервью со звездами

№ 22 (128), 14 июня 2007, Все районы

Борис Моисеев: «Я всего боюсь»

Самый противоречивый эстрадный артист Борис Моисеев написал книгу «Птичка. Живой звук» - «руководство по применению меня, с моим запахом и сленгом».



– В прессе вас чаще ругают, чем хвалят…

– Да, очень неприятно. Но именно поэтому я и взялся за книгу. Наконец у меня появилась возможность снять маску и рассказать народу, какой я есть на самом деле. Без всякого театра и кривляния. Только это не мемуары, мне еще рановато за мемуары браться, а, скорее, наблюдения за жизнью.

– И как вам дебют на книжной территории?

– Ярмарке тщеславия. Книжной ярмарке тщеславия. Давай называть вещи своими именами. Но мне дико нравится.

– Вы к тому, что только самые ленивые эстрадные звезды еще не сели за книги? Действительно, в последнее время это стало очень модно…

– Да и отлично, что модно. Публике хочется знать о публичных людях гораздо больше, чем подается в прессе. Про меня, например, в газетах один негатив, хотя я никому зла не делаю. А я на самом деле как добрый, жаркий - не теплый, а именно жаркий, с печкой, - дом. В таком доме нет места злости. Я как бриллиант, хоть и в говне, но все равно блистаю! А от чего это все пошло? Я в начале 90-х вернулся в Москву из Америки и попал в страну, где нужно было несколько часов стоять за хлебом. И как-то приходилось выживать, устраиваться на сцене. Времена были суровые, вокруг грабеж и убийства, внимание можно было привлечь только через шок, эпатаж.

– Ни о чем не жалеете?

– Сейчас-то мне этот экстрим уже надоел, я играю такого спокойного старого фрика, но меня до сих пор по старой памяти в дерьмо макают. Нашли козла отпущения! Но и лесть мне тоже не нравится, я не привык к ласке. Я вообще брутальный, люблю жесткость и не выношу, когда меня облизывают. Не жестокость, а жесткость, жестянщик, жесть.

– На ярмарке тщеславия обычно пользуются услугами бригады авторов и редакторов. Кто этот Писатель, от имени которого написаны вступления к главам?

– Это реальный человек, и я писал с его помощью. Его назначило издательство, я его до этого не знал, и он явился с таким уже классическим отношением ко мне, помесью ненависти и презрения, не хотел мне руки подать. А ушел моим фанатом. Это, кстати, урок всем читателям: прежде чем говорить про кого-то «он гондон и пи...рас», нужно сначала понаблюдать за человеком, познакомиться с ним. Поэтому я и попытался с помощью этой книжки как бы заново войти в дом каждого читателя, стряхнуть всю эту пелену мерзости, которая на мне налипла. Там все имена, названия, даты - без купюр, без цензуры. Эдакий прощальный, самый честный монолог. Прощальный - потому что не вечно же мне по сцене прыгать. Я как бы борюсь с национальным характером: я ведь из еврейской семьи, а евреи, особенно польские, испокон веков всего боялись. Боялись своей красоты - Шагал. Боялись своей гениальности - Плисецкая. И я тоже один из таких придурков, которые боятся сами себя. Я боюсь даже на улицу выходить, в свой любимый город Москву, только гуляю вокруг своего дома на Маяковке с трех до пяти утра. И там меня полно народу любит и уважает, и даже если б я вышел днем, соседи бы не дали в обиду. Но этот вековой жидовский страх я перебороть никак не могу.

– Почему именно эстрада?

– Потому что когда я вдруг для себя решил, что мой век танцора закончился, возник вопрос - слушай, как ты будешь жить дальше? Ну, и еще экстрим. Его не было в эстраде нашей. В нашей советской эстраде не было экстрима. Я его немножко привнес – экстрим этот.

– Вы к себе серьезно относитесь?

– Да. И уже не позволяю себе каких-то вещей, которые я мог позволять себе там в 1991 году.

– Вы хотите сказать, что усовершенствуете себя постоянно?

– Ну, чего-то в себе меняю.

– А что, какая планка, к чему стремитесь? Если еще вообще стремитесь к чему-то.

– Конечно, стремлюсь.

– И к чему?

– А жрать все время хочется. Закончатся песни, танцы, начнется другая история.

– Вы часто любите рассказывать о прошлом «без купюр». Не поэтому ли вас так редко удостаивают наград?

– Увы, это правда, что за все время моей сценической карьеры я не получил ни одной правительственной награды. Но мне совершенно плевать на это.

– А не обидно?

– Было бы обидно, если бы я был увешан всевозможными наградами, а выступал бы при пустых залах. Я на профессиональной сцене свыше 30 лет, и вижу, что интерес к моему творчеству не ослабевает. Публика гордится мной и в России, и в Израиле, и в Америке. Мои зрители разрешают мне быть таким, какой я есть.

– Но не страдает ли ваше самолюбие от того, что вас не впускают в некоторые города, отменяют или срывают ваши концерты?

– Конечно, мне неприятно, когда запрещают мои концерты, когда местечковые политики на этих акциях делают себе имя. Но к этому надо привыкать, а не плакаться. Мне частенько присылают письма, переполненные ненавистью. Поначалу я старался не обращать на них внимания, а затем стал... отвечать на них. И если первое письмо адресат писал в уничижительном тоне, то второе было более спокойным, третье – преисполненное нежности, а четвертое с признанием в любви ко мне как к артисту. Публике нет дела до политических игр, она, как любила меня, так и продолжает любить.

– Наверняка и вам приходится расплачиваться за то, что вы живете так, как хотите...

– Я плачу одиночеством, грустью, замкнутостью. За популярность приходится платить, я, к примеру, как простой смертный, не могу просто пойти на пляж в Тель-Авиве или Москве, или Могилеве. Любовь я могу себе только купить. Секс тоже. Когда я все время в разъездах, ночую не дома, а в отелях – я обречен на постоянное одиночество. Это очень грустно, но я всегда знал, на что я иду.

– У вас большой коллектив, разве не может вспыхнуть любовь во время совместной работы?

– Нет. Там, где начинается любовь, заканчивается работа. Кстати, у нас совершенно гетеросексуальный коллектив. Я специально подбираю танцовщиков так, чтобы среди них не было ни геев, ни бисексуалов. Я никогда не хотел, и не хочу иметь любовь рядом со сценой, потому что это может сломать и мою карьеру, и того человека, которого бы я выбрал... Впрочем, не все так грустно, как вы можете подумать. У меня, конечно, есть близкие люди, с которыми мне интересно.

– Как оцениваете то, что делают на эстраде другие. Например, Веерка Сердючка?

– Вы знаете, это начиналось с буффонады. Просто это перешло уже в такое пение, в его пение. Это совсем неплохо. Это не раздражает людей. Есть люди, которые хотят веселиться, которые хотят жить в этом мире в положительных эмоциях с плюсом по жизни. Вот я тоже обожаю простую, отварную картошку, селедку. Вот так погрызть, потом еще нажарить картошки с чесноком. Так нажраться и пуститься в пляс. И мне в кайф. Я с удовольствием.

– В одиночку или где-нибудь…

– Ну, прямо. В кампании. Зачем в одиночку? Я вообще не люблю быть один и есть один. Мне когда нужно похудеть, я стараюсь ни с кем не встречаться.

– Вы моральный человек, как считаете?

– Конечно. По всем статьям.

– А вот что это значит?

– Мораль для меня? Не нагрубить, не уворовать, не оскорбить…

– А Вас часто предавали?

– Вы знаете, я все-таки замкнутый человек. И слова «меня часто предавали», я никогда не ставлю во главе угла. Потому что да, мне не интересно это. Я не хочу париться из-за людей, которые делали какие-то глупые, тупые, необразованные, непродуманные ходы и ошибки вместе с ними. Я не хочу тратить свои мозги и свои чувства на то, чтобы разбирать, почему человек это сделал. Если он сделал, значит, он был дико обиженный. Если он хотел сделать мне больно, значит, я, наверное, заслужил это очень больно.

– А насколько Вы уязвимы и чувствительны?

– Очень чувствительный.

– А в собственной книге вы остаетесь замкнутым?

– Нет, это на сцене я в гриме и в костюме, а книжка - это, как технари говорят, руководство по применению меня, с моим настоящим запахом и сленгом.

– Читаем заголовок: «Православный священник в Екатеринбурге пытался своим телом преградить дорогу на концерт Бориса Моисеева». Как вы на такие случаи реагируете?

– До сих пор очень болезненно. Зато потом я работаю в десять раз лучше, с большей отдачей после эмоциональной встряски.

– В книге встречаются несоответствия с тем, что вы рассказывали в интервью. То вы своего друга из балетной труппы поцеловали, то он вас. Это с чем связано?

– Ну, это как один и тот же анекдот: его же два раза не расскажешь слово в слово. Иногда в отношениях растет какой-то гнойник, и хочется его просто вскрыть, рассказать про все. При этом появляются всякие лишние подробности, приукрашиваешь на ходу, особенно на интервью. А когда пишешь книгу, можно подумать, переосмыслить. Из-за этого и появляются несоответствия.



Елена ДАШКИЕВА

назад

интервью со звездами  |  цитаты недели  |  архив  |  обратная связь

наверхнаверх

© "Питерский микрорайон" | 2006


    Biramax 2005-2017  

При цитировании информации гиперссылка
на данный сайт обязательна


Rambler's Top100